Сумеречные тени сгущались над деревней, делая покосившиеся избы похожими на спящих великанов, а кривую у колодца — на издевательский смайлик. Баба Маня, прислушиваясь к шелесту трав, вдруг отчётливо вспомнила, как триста лет назад, в полном облачении рыцаря, в этом самом колодце прятала от дракона проклятый амулет. С чего вдруг такое воспоминание, когда она всю жизнь картошку копала, а из оружия держала лишь старую кочергу? Может, крапива у колодца была какая-то особенная сегодня, или местный самогон оказался чересчур "историческим"?

Продолжить →

На старинной площади, где лучи закатного солнца окрашивали брусчатку в медовые тона, одинокий старик, похожий на хранителя забытых историй, неторопливо поправлял крылышки на карманных часах. Стрелки, вопреки здравому смыслу и законам физики, отсчитывали время вспять, возвращая его к утреннему кофе, затем к вчерашнему обеду, а потом и к тому, как он впервые почувствовал этот странный, щекочущий холод, будто кто-то невидимый дул ему в спину, нашептывая на ухо давно забытые имена.

Продолжить →

Пустыня, чернее, чем самая угольная ночь, только звезды сверкали, как осколки разбитого стекла на бархате. Посреди этого бескрайнего царства тишины и песка, в свете одинокой, дрожащей от ветра лампы, сидел мужчина. Его лицо, покрытое пылью и усталостью, было отражено в старинном, потускневшем от времени зеркале, которое он выкопал из-под песков. Но отражение было странным: оно улыбалось, подмигивало и, казалось, было гораздо живее самого мужчины, который лишь моргал, не понимая, что происходит.

Продолжить →

Холодный вечер зябко кутался в паутину заброшенного дома, куда я, как истинный ценитель тишины и чужих богатств, пробрался с целью провести инвентаризацию. Мой путь преградило старинное зеркало в потускневшей раме, но вместо отражения моего хитрого лица, оно показало… мое будущее. Или, скорее, мое прошлое. Я увидел себя, но лет на двадцать моложе, в этой самой комнате, сжимающего в руках то самое зеркало, и молящего о помощи.

Продолжить →

Створка вагона метро, изрисованная граффити, неохотно отъехала, пропустив внутрь промозглый, пахнущий прелой листвой воздух. Олег, чья рука привычно скользила в кармане соседнего пассажира, замер. В тусклом свете лампы, над головой у него, висела детская игрушка – потрёпанный плюшевый мишка с одним стеклянным глазом. Тот самый мишка, которого он, пятнадцатилетний лоботряс, когда-то сам же и вытащил из сумки испуганной старушки на этой самой станции, а потом, снедаемый внезапным приступом совести, оставил на скамейке, надеясь, что он найдётся.

Продолжить →

Холодный, затхлый воздух заброшенного театра щекотал ноздри, пахнущий пылью веков и забытыми мечтами. Предрассветные часы, когда мир ещё спит, а я, по какой-то неведомой причине, оказался здесь, в этом царстве теней и полуразрушенных кулис. И вдруг, сквозь шёпот ветра, прорвавшийся через разбитые окна, я услышал себя – нет, не себя, а голос, который точно не принадлежал мне, рассказывающий о том, как он, старый шаман из племени Умба-Умба, танцевал на этой самой сцене, вызывая духов прошлого. А потом, как будто сквозь сон, увидел, как он, шаман, поднимает руку, и из-под моих ног начал прорастать алый бархат, покрывая весь паркет сцены, словно кровь, застывшая во времени.

Продолжить →

Небо над Забытым Углом, деревней, что и до апокалипсиса помнил только местный самогонщик, полыхает закатом, будто кто-то опрокинул на него ведро с марсианской краской. В центре этого огненного хаоса, развалившись на подгнившей лавке перед покосившейся избушкой, дремлет Бродяга. Его единственный скарб – старая гитара, покрытая пылью веков и, судя по всему, следами очень недавнего обеда – с недавних пор вибрирует сама по себе, издавая мелодию, от которой у соседской коровы выпадают глаза.

Продолжить →

Под тусклым светом единственной лампочки, свисавшей с пожелтевшего провода, старый антиквар, господин Воробьев, нервно перебирал пожелтевшие снимки. Звездная ночь за толстыми бетонными стенами подземного бункера казалась чем-то из другой жизни. Вдруг его пальцы замерли на одном из фото: тусклый полумрак, ржавые трубы, и… он сам, Воробьев, с довольной ухмылкой, стоящий рядом с сейфом, который он клялся, никогда не открывал.

Продолжить →

Холодный ноябрьский вечер оседал на улицах города липким, непроглядным туманом, а мой кабинет, пропитанный запахом застарелого кофе и несбывшихся надежд, казался единственным островком света в этом море уныния. Вот тогда, когда я уже почти задремал под аккомпанемент тихого тиканья часов, в дверь постучали. "Очередной глухарь, наверное, — подумал я, откупоривая новую бутылку чего-то крепкого. — Или, может, сам Пушистый Злодей решил сдаться, устав от моих гениальных уловок?" Но на пороге стоял не злодей и не клиент, а почтальон, протягивающий мне конверт, который, казалось, пульсировал слабым синим светом. Внутри лежало письмо, написанное на пергаменте, пахнущем грозой и корицей, с единственной фразой: "Они украли мои звуки. Пожалуйста, найдите их, прежде чем они начнут говорить".

Продолжить →

Дождливое утро в лабиринте снов всегда пахло озоном и пылью от забытых картин. Уставший художник, чьи пальцы были вечно испачканы угольной пылью, застыл перед тусклым зеркалом, встроенным в каменную стену. Он только что достал из промокшего холщового мешка старую, выцветшую фотографию – на ней он сам, с абсолютно тем же выражением недоумения на лице, но… в странном, сверкающем костюме, идущий рука об руку с двуглавой уткой.

Продолжить →