Серый, безжизненный полдень свинцовым одеялом накрыл старое кладбище, заставив даже воронов умолкнуть. Я, вечный бродяга, почесал затылок, чувствуя, как сквозняк пытается вытрясти из меня остатки здравого смысла. Внезапно, из-под покосившейся могильной плиты, где, судя по высеченному имени, покоился какой-то "Филимон", показался блестящий, абсолютно новый… зубной протез. Он не был похож ни на что, что я видел раньше – серебрился, как лунный свет, и казался слишком гладким, чтобы принадлежать кому-то, кто умер лет сто назад.

Продолжить →

Холодный вечер обволакивал город, но в глубине земли, в забытом подземном бункере, воздух был густым и пах старой краской и невысказанными мечтами. Художник, чьи пальцы были испачканы самыми диковинными оттенками, склонился над холстом, когда из тени, куда он только что отбросил кисть, выплыл силуэт. Он был до боли знаком, как будто только вчера они вместе смеялись над неудачным наброском, но теперь его глаза горели чужим, тревожным светом, а рука сжимала не палитру, а… антикварный пистолет.

Продолжить →

Из рассохшихся половиц старого дома, пропитанного запахом пыли и забытых историй, выплыл призрак. Но не холодный и скорбный, а отчаянно пытающийся удержать в тонких пальцах черпак, на котором, словно бриллиант, дрожала последняя капля остывшего борща. Внезапно, в голове призрака, будто вспыхнула чужая, яркая картинка: он сам, но совершенно живой, смеётся, держа в руках огромную кастрюлю с борщом, и поёт какую-то нелепую песню про капусту, а вокруг кружатся одуванчики размером с голову.

Продолжить →

— Ты уверен, что это оно? — прошептал Иван, освещая ржавый, покрытый трещинами витраж в центре старой фабрики. Лунный свет, пробиваясь сквозь пыльные окна, превращал осколки стекла в россыпь призрачных бриллиантов. — Абсолютно. Это же «Зеркало Отражений», о котором говорил мой дед. Он утверждал, что оно показывает не того, кто стоит перед ним, а того, кем ты мог бы стать, если бы сделал другой выбор. И, судя по этой мутной глади, я, похоже, мог бы стать… продавцом секонд-хенда. А ты, судя по всему, — успешным диджеем. — Я? — Иван усмехнулся, взглянув на свое отражение. — Да я же музыки боюсь! Но… погоди, это же не я! Этот тип… он же ухмыляется как-то подозрительно. И откуда у него в руках этот… золотой золотой петух?

Продолжить →

Сквозь густой, молочный туман, словно сотканный из забытых снов, пробирался мужчина. Каждый поворот в этом зелёном лабиринте, где вместо живой изгороди росли шепчущие колокольчики, приводил его к одному и тому же месту: к крошечной, ярко-фиолетовой шляпке гриба, из-под которой, несмотря на абсолютную безветренность, доносилась тонкая, насмешливая мелодия.

Продолжить →

Ржавая дверь заскрипела, пропуская внутрь последние лучи закатного солнца, окрашивая пыльные своды заброшенного склада в багровые тона. В полумраке, где паутина свисала гирляндами, вдруг раздался звонкий, мелодичный звук – будто кто-то нежно перебирал струны крошечной серебряной арфы. Незнакомец, чьи шаги утонули в горах старых ящиков, замер, вслушиваясь. Откуда в этом мертвом месте, пропитанном запахом гнили и забытья, мог взяться этот чистый, почти небесный звук?

Продолжить →

Вечерний ветер, пахнущий солью и чем-то неуловимо гниющим, трепал растрёпанные волосы Глеба, пока он пытался настроить свою старую гитару на пустынном, унылом побережье. Стрелки его наручных часов, казалось, испытывали приступ меланхолии — они неумолимо ползли в обратном направлении, отсчитывая не минуты, а, возможно, годы, уносящие его всё дальше от того момента, когда он последний раз слышал аплодисменты. Вдруг, откуда ни возьмись, из пены прибоя вынырнула ржавая гитара, с которой, как понял Глеб с ужасом, он когда-то играл свой первый, самый провальный концерт.

Продолжить →

Старый моряк, чьи руки помнили соль океанов и грубые канаты, нашёл в горной лавке, заваленной самоцветами и пыльными картами, диковинное зеркало. Его рама была вырезана из кости неведомой птицы, а само стекло, казалось, мерцало внутренним светом. Когда он, кряхтя, взглянул в него, вместо своего морщинистого лица и вида на заснеженные вершины, увидел он себя, молодого, в парадном кителе, стоящего на палубе, залитой солнечным светом, с компасом, указывающим куда-то в бесконечность.

Продолжить →

Серый рассвет только-только начинал просачиваться сквозь дыры в проржавевшей крыше старой прядильной фабрики, освещая пыльные станки и паутину, которая, казалось, обнимала всё вокруг. Я, Афанасий, единственный её житель последние двадцать лет, как раз закончил медитировать на груде обрывков ниток, когда услышал звон. Нет, не звон – скорее, мелодичный перезвон, будто кто-то нарочно рассыпал колокольчики по бетонному полу. Это был её голос, той самой, которая, как мне казалось, существовала только в моих забытых снах. Она стояла у входа, держа в руках букет из пересохших полевых цветов, и её глаза, синие, как чернила, смотрели на меня с какой-то неземной грустью. "Афанасий, – прошептала она, и в этом шепоте было больше слов, чем в моих двадцатилетних молчаниях, – я знаю, что ты здесь. Ты должен выбрать: остаться в своём царстве ржавчины и покоя, или выйти со мной, когда солнце коснётся последней трубы, и начать жить заново. Но помни, второго шанса не будет."

Продолжить →

Зима в нашей деревне обычно выдается лютой, но этот холодный вечер казался особенно колким – будто кто-то натер мороз щепоткой соли. Я, ваш покорный слуга, Григорий Петрович, страстный коллекционер всего, что тикает, звенит или издает прочие приятные звуки, именно в этот момент обнаружил в своей изрядно захламленной мастерской настоящее сокровище. Старинные напольные часы, купленные за сущие копейки на каком-то забытом чердаке, вдруг ожили. Не просто ожили, а завели свою мелодию, которая, как я тут же заметил, звучала… задом наперёд.

Продолжить →