Сырой, солёный воздух полночи щекотал ноздри, когда я, стараясь не спугнуть тени, пробирался вдоль причалов. Город спал, а порт жил своей, тайной жизнью, полной скрипа корабельных снастей и мерного плеска воды. Вдруг, среди привычного ночного гомона, я услышал его – мелодичный, тонкий звон, похожий на хрустальные колокольчики, но совершенно невозможный здесь, среди ржавых якорей и грубых верёвок. Этот звук, исходящий из трюма полузаброшенного сухогруза, был как невидимая рука, потянувшая меня в сторону, где, я чувствовал, скрывалась тайна, куда более древняя, чем этот старый порт.

Продолжить →

— Ты уверен, что это именно тот парк, где ты... э-э... ну, *прекратил своё существование*? — прошептал Шерлок, озираясь по сторонам. Воздух в полуденный зной, казалось, был настолько плотным, что его можно было резать ножом, а остатки облупившейся краски на облезлых каруселях придавали всему месту зловещий вид. — Абсолютно, — раздался откуда-то из-под сломанного киоска с мороженым ледяной, но почему-то с нотками обиды голос. — Я тут провёл свои лучшие, ну, или худшие, годы. Вопрос в другом, Ватсон. Ты можешь объяснить, почему с того момента, как мы вошли, все пони на этом карусели стали издавать звуки, похожие на визг дисковой пилы? И, чёрт возьми, почему они все вращаются против часовой стрелки, хотя механизм сломан уже лет двадцать?

Продолжить →

Под моими кедами хрустнул осколок стекла, отражая призрачный свет далеких звезд, пробивающихся сквозь вечную дымку. Тишина заброшенного парка развлечений была такой густой, что казалось, ее можно потрогать, она давила на уши, нарушаемая лишь скрипом ржавых качелей, раскачиваемых невидимым ветром. И вдруг, словно вспышка молнии в этой кромешной тьме, в голове мелькнула картинка: маленькая ладошка, сжимающая пухлого плюшевого медведя, и детский смех, звонкий, беззаботный, эхом отражающийся от поблекших стен карусели. Но это был не мой смех, не моя ладошка. Я никогда не любил медведей.

Продолжить →

Холодный туман, как мокрое саван, обнимал сонную деревеньку, а первые лучи солнца едва пробивались сквозь серое марево, освещая лишь крыши покосившихся домов. Я, Игнат, старый отшельник, живущий на отшибе, вышел подышать утренним воздухом, когда заметил её — тень. Она была длинной, вытянутой, словно костлявая рука, и, что самое странное, двигалась сама по себе, извиваясь вдоль забора моего дома, хотя ни единого предмета, способного отбрасывать такую тень, рядом не было. В этой мертвой тишине, где каждый шорох звучал как выстрел, я почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок, куда более зловещий, чем сам туман.

Продолжить →

Полдень раскалял воздух так, что асфальт перед входом в заброшенную больницу плавился, а тени от облупившихся стен были острыми, как лезвия. Я, Илья, прокрался внутрь, принюхиваясь к запаху плесени и чего-то ещё… чего-то металлического, как старая кровь. Вдруг, в конце длинного, гулкого коридора, я увидел её – тень. Она не принадлежала ни стене, ни мне. Она извивалась, как скорчившийся от боли зверь, будто пытаясь освободиться от невидимых оков, и медленно, очень медленно, ползла навстречу.

Продолжить →

Прохладный горный воздух, пропитанный запахом хвои и озона, никак не мог развеять липкую тревогу, поселившуюся где-то под ложечкой. Время – раннее утро, предрассветная тишина, которую нарушало лишь мое собственное прерывистое дыхание. Я, антиквар, привыкший к запаху вековой пыли и тишине старых вещей, сегодня столкнулся с чем-то совершенно иным. На склоне горы, там, где еще вчера лежал только снег, теперь медленно вращался огромный, идеально отполированный куб из обсидиана, абсолютно бесшумно испуская едва уловимое мерцание, которое, казалось, искажало само пространство вокруг.

Продолжить →

Полночь. Старый дом, пропахший пылью и забытыми историями, скрипел под напором ветра, словно гигантский, больной зверь. Я, вор, проскользнул внутрь, сердце колотилось в унисон с часами, отбивающими последние удары старого года. В лунном свете, пробивающемся сквозь витражное окно, я нашёл её – фотографию. На выцветшем картоне, в рамке из потускневшего серебра, застыл момент из прошлого. Люди, одетые в странные, эпохальные костюмы, смеялись. Но ужас сковал меня – на фото, среди них, стоял я. А ведь я никогда не был в этом доме, не знал этих людей, и эта фотография, казалось, была сделана задолго до моего рождения.

Продолжить →

— Вот так всегда, — вздохнул пилот, стряхивая пот со лба. — Как только пытаешься разобрать, куда исчезла эта чертова "Стрела", начинается самое интересное. Он прищурился, разглядывая странную тень, скользящую по раскаленному перрону метро. Тень была неправильной, будто вырезанной из ночного неба, и, что самое жуткое, двигалась независимо от тех, кто ее отбрасывал. — Видите, капитан? — прошептал мой новый знакомый, указывая пальцем. — Она как будто живая. И, похоже, направляется к тому самому тоннелю, откуда "Стрела" испарилась в прошлый раз.

Продолжить →

Полдень на орбитальной станции «Альтаир» всегда был самым тихим временем – все, кроме сэра Реджинальда, английского бульдога в поношенном, но все еще величественном костюме космонавта, занимались обедом. Он, будучи единственным членом экипажа, не нуждающимся в питании, предпочитал проводить это время, изучая старые фотографии. Его внимание привлекла одна – групповой снимок, сделанный на Земле, где среди людей в скафандрах, с растерянными улыбками, он заметил... себя. Только вот его версия на фото была без костюма, с приклеенными к ушам бумажными розовыми бантиками, и явно выглядела куда более недовольной, чем нынешний, степенный сэр Реджинальд.

Продолжить →

— Полдень, а мы тут, в этой… *ароматной* пещере, — проворчал детектив, отмахиваясь от назойливой летучей мыши, словно от навязчивого клиента. — И ради чего? Чтобы поглядеть, как ваша тень танцует сам по себе, профессор? Профессор, весь в испачканной землёй одежде, склонился над светящимся кристаллом, игнорируя едкое замечание. — Не моя, детектив, а *его*. И он явно не в настроении для импровизированных выступлений. Если вы не заметили, она… *сжимается* всякий раз, когда я пытаюсь её изучить.

Продолжить →